Владимир Бушин. Мы не рабы, рабы не мы

Рейтинг

МЫ НЕ РАБЫ, РАБЫ НЕ МЫ

(Литературный детектив)

Прощай, немытая Россия…

Аноним.

Прощай, моя прекрасная отчизна.

Г.Гейне

 

ЕСЛИ БЫ Я БЫЛ ГЕРАКЛ!..

 

Мне иногда говорят: “Ох, ты и плодовит! Развернешь “Завтра” – Бушин, заглянешь в “Дуэль” – опять Бушин, принесет теща с рынка селедку, завернутую в “Правду” – и там обратно Бушин. Спасу нет!” Ну, правильно. Мы не из ленивых. Однажды оренбургская казачка Галина Старовойтова не зря объявила по радио на всю страну, что я – “известный графоман”. Вестимо.

Но дело не только в моем полоумном трудолюбии. Был у меня в жизни период с 1979 по 1987 г. – целых 8 лет! – когда я не мог напечатать ни одной новой строки. Сейчас все жалуются на цензуру, на зажим со стороны ЦК и его работничков вроде Альберта Беляева. (Кстати, куда после “Советской культуры” испарился этот светоч марксизма-сервилизма?). Нет, я за всю свою литературную жизнь ни разу не сталкивался ни с ЦК, ни с цензурой. Мои сочинения до этих высоких инстанций просто не доходили. Меня, как Геракла, душили в колыбели, т.е. на самой первой инстанции – в редакции. Но если могучий младенец Геракл вышел победителем из схватки с двумя посланными ревнивой Герой ужасными змеями, то мои схватки со змеями, как правило, имели не столь отрадный для меня результат. И ведь какие змеи-то были! Никто их не посылал душить мои рукописи – ни богиня Гера, ни боги со Старой площади. Сами по собственному желанию занимались душегубством. Вы думаете, это были мои недоброжелатели, противники, враги? Ничего подобного! Наоборот, единомышленники, друзья, собутыльники. Вот, например, какая была история.

Однажды зимой 1976 г. в Малеевке я дал прочитать мою статью о первой части напечатанного в “Дружбе народов” романа Б. Окуджавы “Путешествие дилетантов” главному редактору “Нашего современника”, моему соседу по столу в обеденном зале и старинному приятелю, о котором когда-то я даже написал похвальную статью. Тот прочитал и утром, придя на завтрак, решительно заявил: “Я хочу, чтобы статья была напечатана в моем журнале”. Пожалуйста! Я ее еще никуда не предлагал. В этот же день, захватив статью, главред укатил в Москву, а вернувшись дня через два, запел уже совсем другим, жалобным голосом: “Ты знаешь, нас и так то и дело терзают, боюсь, что и эта статья вызовет в ЦК недовольство. Лучше тебе обратиться в “Москву”. Это меня поразило! Чего тут было опасаться? Суть статьи – патриотическая защита правды русской истории, забота о чистоте и правильности русского языка. Никакое цэковское или писательское начальство не могло бы тут ни к чему придраться. К тому же Окуджава не занимал никаких постов, не был никаким лауреатом. Уж если главному редактору надо было чего опасаться, так это, допустим, незадолго до тех дней напечатанного в “Нашем современнике” романа В.Пикуля “У последней черты”, – опасаться его неграмотности, разухабистости, бульварщины. Кстати сказать, Николай Второй показан там в таком мерзком свете, что даже я, не испытывающий к этой фигуре никакой симпатии, и то был возмущен до глубины души. Все-таки это же наш русский царь. Видимо, публикаторы романа прощали его автору все, в том числе и глумление над царем, за жалкие мотивы примитивного жидоедства… А через несколько лет в домашнем кабинете ушедшего в отставку главреда я увидел на стене роскошный портрет Николая. Правда, висел он не очень долго. Потом его место занял роскошный портрет Жукова. Не знаю, все ли еще висит…

         А тогда я, конечно, побежал в “Москву”. Куда же еще? Ведь и в ту пору везде сидели баклановы да рязановы. В “Москве” статью приняли просто с восторгом: ах! ах!.. Счастливый, я уехал в Коктебель. Прислали мне туда гранки. Что такое? Читаю какие-то странные чужие слова. Это мне насовали, дабы “улучшить” статью. В полубезумном состоянии бегу на почту, даю телеграмму: “Полностью восстановите мой текст или снимите статью”. Слава Богу, сняли. Восстановить это расценивалось как “пойти в Каноссу”, капитуляция. Напомню, что статья-то была о первой части романа Окуджавы. В конце 1978 г. в “Дружбе народов” появилась вторая часть. Тогда я написал обо всем романе в целом и, озаглавив статью “Кушайте, друзья мои. Все ваше”, опять – больше некуда – в “Москву”. Ну, на этот раз в N 7 за 1979 г. напечатали аккуратно. Прекрасно! Но статья повсеместно вызвала громовой шорох и колыхание сфер. На редакцию обрушился поток писем. Авторы огромного большинства из них энергично поддерживали Окуджаву. Главный редактор сказал мне: “Пиши обзор писем”. Я написал. Но в то время кто-то из совсем уже заоблачных персон где-то что-то вякнул о статье неодобрительно. Казалось бы, ну и что? Чего бояться главному редактору – известному писателю-фронтовику, Герою Социалистического Труда, депутату Верховного Совета, многократному орденоносцу, многократному лауреату и, разумеется, секретарю правления Союза писателей РСФСР. Не говоря уж о том, что член партии с фронтовых времен, т.е. с 35-летним стажем. Чего, говорю, бояться, какой ждать ответственности, какого наказания за патриотическую статью? Если не таким как он, то кому же постоять за правду, за свободу слова для собрата? Нет, так и не посмел он напечатать мой обзор. У него, видишь ли, приближалось шестидесятилетие, и он, возможно, опасался: вдруг не дадут очередной орден! Да все равно дали бы, но – боязно: а вдруг?

         Моя статья об Окуджаве так напугала друзей-единомышленников, великих патриотов, что после этого я 8 лет бегал между этими двумя редакциями, приволакивал туда статьи, они радовались им, очень хотели напечатать, но… так и не посмели напечатать ни одной! Восемь лет! Это целая писательская жизнь, вся творческая пора, например, Рембо или нашего Добролюбова. Нет, Гераклу было легче: он боролся против двух змей, которые хотели его задушить, а я имел дело с друзьями-патриотами, которые хвалили, любили меня, но по трусости и душили полегонечку… Правда, должен сказать, что с 1987 г. оба кинулись меня печатать. Это после того, как уже было объявлено: “Валяй, ребята, кто во что горазд!”. Только после этого. Только! А вы говорите, почему так в одночасье все рухнуло. Да вот по этому самому: герои из героев, патриоты из патриотов, коммунисты из коммунистов боялись рот открыть из страха, что к юбилею орденком обойдут…

         Так вот все эти 8 лет, не имея никакой надежды напечататься, я работал как приговоренный. Кое-что из написанного тогда, видимо, не совсем еще протухло, а я иногда и предлагаю их в печать, что и создает не слишком точное представление о моей плодовитости.

         Статья “Мы не рабы, рабы не мы” была написана именно в ту пору. В ней я утверждаю, что широко известное стихотворение “Прощай, немытая Россия” написано не Лермонтовым. Точнее говоря, я утверждаю, что его авторство не доказано. Конечно, это посягновение на святая святых нашего лермонтоведения, на один из краеугольных его камней.

         Первым делом побежал со своей крамольной статьей опять в “Наш современник”. Главный редактор прочитал, вероятно, почувствовал, что тут пахнет жареным, и по обыкновению с отсутствием всякого выражения на лице сказал мне: “Если не Лермонтов, то кто же тогда написал?” Я ответил, что это уже другой вопрос, может быть, со временем им займется кто-то другой и автор будет найден. Нет, сказал суровый редактор, ты сам установи автора, тогда и поговорим. Словом, отклонил патриот мою мысль, что не Лермонтов назвал русский народ рабами. Эта мысль показалась ему чем-то опасной. Вдруг за нее не дадут очередной орден к семидесятилетию. А, надо сказать, что орденов и премий у него тоже навалом, и тоже – он писатель-фронтовик, коммунист, секретарь правления…

         Это было очень давно. Я бегал еще в первый класс. Однажды учительница сказала нам: “К следующей пятидневке вы должны выучить наизусть одно какое-нибудь стихотворение, пусть самое небольшое”. Мне задание понравилось: я уже знал два стихотворения, одно большое – “Песнь о вещем Олеге” Пушкина и одно маленькое – “Прощай, немытая Россия” Лермонтова. Первое много раз читал мне отец, второе застряло в памяти от старших сестер, учивших его по школьному заданию. Хотелось, конечно, прочитать “Песнь”, но я был застенчив и боялся, что не смогу прочитать такое длинное стихотворение до конца. Оттого-то когда в классе пришел мой черед, я встал и пробубнил:

Прощай, немытая Россия,

    Страна рабов, страна господ,

                                            И вы, мундиры голубые

   И ты, послушный им народ.

           Быть может, за хребтом Кавказа

Укроюсь от твоих пашей,

От их всевидящего глаза,

  От их всеслышащих ушей.

 

Учительнице мое чтение понравилось, и она предложила мне выступить с этой же декламацией на предстоявшем школьном вечере. Я промямлил и на вечере:

 

Прощай, немытая Россия,

       Страна рабов, страна господ…

 

И опять успех! Мне дали премию – сборник басен Демьяна Бедного… С тех пор я встречал это стихотворение великое множество раз: и на школьных уроках, и на студенческих лекциях, и в книгах самого Лермонтова, и в книгах о нем, и в передачах радио, телевидения, и в газетно-журнальных статьях о патриотизме русской литературы, – словом, оно сопутствовало мне всю жизнь. И при этом о нем всегда говорили, как о “замечательном шедевре”, “одном из важнейших, определяющих произведений великого поэта”, “одном из самых сильных и смелых политических жемчужин русской политической поэзии” и т.п. Однако от столь частых встреч стихотворение стёрлось в моем сознании до безликости затасканного клише, ничуть не волновало и утратило для меня всякий интерес. Но однажды в каком-то литературном разговоре (дело было в Коктебеле) меня словно толкнула в грудь фраза знакомого кавказского поэта: “Как мог Лермонтов с его великой любовью к Родине сказать о ней “немытая”, да еще назвать “страной рабов”. Во всей поэзии Кавказа нет ничего подобного!”.

         Эти случайно услышанные слова вдруг неожиданным светом озарили в моих глазах все стихотворение. Действительно…

 

ИДЯ К ЦЕЛИ, НЕ ВЕРТИ ГОЛОВОЙ

 

Я стал читать и перечитывать знаменитое восьмистишие “немытой России”, обдумывая каждое слово, обратился к работам исследователей, заинтересовался историей его публикации. Исследователи спорят о том, когда оно написано, какую его редакцию следует считать истинной, хорош ли тот или иной эпитет, та или иная рифма и т.д. Меня же под влиянием многих открывшихся фактов и долгих раздумий заинтересовало нечто более существенное, я пришел к глубокому сомнению: да точно ли, что Лермонтов автор широко известных строк?

         До сих пор решительно и определенно авторство Лермонтова не ставил под вопрос, кажется, никто. Но некий отблеск сомнения порой все же блуждал на некоторых лицах, тревожил иные умы, но тут же, впрочем, в страхе гасился, как дьявольское наваждение. Любопытнейший образец этого мы встречаем у одного литературоведа-текстолога. Ему нравятся слова академика Павлова “факты – это воздух ученого”, он считает полезным напомнить их в своей статье о стихотворении “Прощай”. Но вот другой литературовед привлекает наше внимание к тому факту, что публикатор этого стихотворения П.И.Бартенев плохо знал почерк Лермонтова и, следовательно, мог принять один из попавших ему в руки текстов за авторскую рукопись. Как же поступает, столкнувшись с этим фактом и вполне резонным допущением, на нем основанном, последователь Павлова? Довольно неожиданно. Он заявляет: “Такой вывод необоснован, так как (!) делая подобные “допущения”, можно дойти и до утверждения, что это стихотворение вовсе не Лермонтова”. Ничего себе “так как”! Это очень похоже на то, как если бы на врачебном консилиуме один его участник высказал основанное на фактах исследования предположение, что у больного неизлечимая стадия рака, а другой участник именно по причине неизлечимости и неотвратимой смерти больного решительно и убежденно отверг бы предположение коллеги. Как видим, наш текстолог просто испугался вывода, к которому могла привести логика фактов и умозаключений, он просто отмахнулся от него. Оказывается, воздухом-то он считает не все факты, относящиеся к предмету исследования, а лишь те, которые не противоречат желательному для него выводу. Вот вам и Павлов…

Наблюдая сегодня случаи подобной интеллектуальной робости, не могу не вспомнить образцы великой смелости ума и духа, оставленные нам титанами прошлого! Маркс вопрошал: “Разве не первая обязанность исследователя истины прямо стремиться к ней, не оглядываясь ни вправо, ни влево?” А мы в иных обстоятельствах так часто вертим головой и вправо, и влево, и назад, особенно задираем вверх, что, в конце концов, сбиваемся с правильной дороги, не доходим до цели и не обретаем ничего, кроме головокружения.

         Лев Толстой, человек совсем иных философско-исторических параметров, но такого же нравственно-интеллектуального бесстрашия, признавался в связи с одним духовным исследованием, предпринятым им: “Я никак не ожидал, что ход моих мыслей приведет меня к тому, к чему он привел меня. Я ужаснулся своим выводам, хотел не верить им, но не верить нельзя было. И как ни поворачивать эти выводы всему строю нашей жизни, как ни противоречат они тому, что я прежде думал и высказывал даже, я должен был признать их”. Не ожидал, но согласился. Не хотел верить –  но поверил. Ужаснулся – но признал. А мы в наших поисках – всякий ли раз соглашаемся с тем, чего не ожидали? Всегда ли верим выводам, которые вполне логичны, но неприятны для нас? Признаем ли факты, которые неопровержимы, но ужасают?

 

ПОЭТ ИЛИ ШИФРОВАЛЬЩИК?

Как известно, изучение теории Лермонтова связано с немалыми трудностями. Они объясняются тем, что рукописи поэта не все сохранились (особенно письма), воспоминания о нем порой весьма не глубоки, отрывочны, вехи его биографии слабо документированы. В свое время на это указывал Александр Блок. Но есть трудности и совсем иного рода. Это –  упрощенное, даже иногда вульгаризаторское толкование некоторых его произведений, при коем объективный анализ подменяется велеречивой декламацией. И это долгие годы наносит ущерб творческому, человеческому и гражданскому облику поэта.

Кто не знает, допустим, стихотворение “Родина”, одно из лучших у Лермонтова. Оно начинается так:

 

Люблю отчизну я, но странною любовью!

                              Не победит ее рассудок мой.

                              Ни слава, купленная кровью,

                              Ни полный гордого доверия покой,

                              Ни темной старины заветные преданья

                              Не шевелят во мне отрадного мечтанья…

 

Ираклий Андроников писал по поводу этих строк: “Ему чужды и слава, купленная кровью, и полный гордого доверия покой, и темной старины заветные преданья”.

Сразу заметим, что слово “чужды”, понятие чуждости навязаны Лермонтову, в стихотворении нет их, столь четко однозначных и резких, там сказано совсем-совсем иначе, там – емкая и широкая лирическая метафора: “Не шевелят во мне отрадного мечтанья”. Если не забывать, что ведь это слова поэта, то (едва ли мы ошибёмся) поняв их, допустим, так: не будят фантазии, не будоражат творческого воображения.

Далее Лермонтову навязывается нечто еще более сомнительное. Все стихотворение трактуется как изощренная шифрограмма, неизвестно на чье понимание рассчитанная. Так, по проницательному взгляду исследователя, под словами “полный гордого доверия покой” автор разумел “привязанность помещиков к своим крепостным вотчинам – их “гордое доверие” (видимо, к царской власти – В.Б.), основанное на вере в незыблемость крепостнических отношений”. Это кто же бы мог догадаться?! Кто бы сумел разглядеть?! Тем более – у такого поэта, как Лермонтов, которому были чужды всякие экивоки, который до того любил “открытый текст” и точные адреса, что не остановился даже перед тем, чтобы припечатать на отлично всем известных лбах:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!..

 

Так разговаривал он с могущественными вельможами, с грозными сановниками, с самим Двором,  – и что ему после этого какие-то безымянные помещики, чтобы говорить о них обиняками!

Столь же хитрой шифрограммой И.Андроников представляет нам и слова “темной старины заветные преданья”. Оказывается тут перед нами решительно отрицаемая поэтом “доктрина славянофилов, которые видят грядущее величие отчизны в ее верности православию и порядкам допетровской Руси”. Разумеется, доктрина неукоснительной верности допетровским порядкам была действительно чужда поэту, действительно отрицалась им, но о доктрине ли здесь речь?

Ведь о “преданьях” автором не молвлено ни одного худого словечка, наоборот, он называет их “заветными”, то есть особо дорогими, и не только для кого-то, но, как видно, и для него самого тоже. Однако – да, они не шевелят в нем отрадного мечтанья, не будят полета фантазии. Отчего? Как это понимать? Мы же знаем, что такие, скажем, произведения, как “Последний сын вольности” или “Песня про купца Калашникова” вдохновлены именно преданьями старины. Да, так было, но, не бросая на эти предания ни малейшей тени, поэт всем содержанием и строем стихотворения дает нам понять, что теперь, в 1841 г., в высшую пору его творческого развития ему ближе, его больше волнует и занимает, сильнее будоражит воображение не старина, а живая жизнь родного народа, современная ему русская действительность:

 

Проселочным путем люблю скакать в телеге,

И, взором медленным пронзая ночи тень,

Встречать по сторонам, вздыхая о ночлеге,

Дрожащие огни печальных деревень;

Люблю дымок спаленной жнивы,

В степи ночующий обоз…

 

И это написано только для того, чтобы досадить славянофилам с их доктриной?

Но подлинной вершиной шифровального искусства Лермонтова исследователю представляется стих “И слава, купленная кровью”. Он уверяет, что автор имел здесь в виду “славу империи, купленную кровью декабристов, усмиренных русских крестьян, польских повстанцев”. Вот так поворотец! Лермонтовед не желает замечать совершенно очевидные вещи. Во-первых, ведь ясно же сказано: “слава купленная”, а купить нельзя иначе, как только заплатив чем-то своим, здесь – своей кровью. Во-вторых, в стихотворении говорится вовсе не о “славе империи”, а о славе отчизны. Для отчизны, для родного народа кровь декабристов, кровь крестьян, кровь мятежных поляков была, разумеется, не славой, а несчастьем, бедой, горем. И мы всегда понимали, что Лермонтов имел здесь в виду славу Родины, купленную русской кровью, пролитой в таких деяниях, как Отечественная война, как Бородинское сражение.

Могут сказать: что ж, и вот теперь эта слава чужда Лермонтову? Нет, конечно. Певцу Бородина ратная слава отчизны никогда не была чуждой, и намека на это, повторяем, здесь нет. И, по-моему, не прав был Добролюбов, сказавший, что в этом стихотворении “он становится решительно выше всех предрассудков патриотизма”, – само собой, поэт выше таких предрассудков, но о них в “Родине” просто нет речи. И неверно в наши дни утверждать, будто бы здесь Лермонтов показал, что “его любовь (к Родине) не имеет ничего общего с казенным монархическим патриотизмом”, – конечно, не имеет, но такого “патриотизма” поэт здесь просто не касается.

Тут дело совсем иного рода. Лермонтову открылись новые духовные горизонты, и в наступившую новую пору творческого развития его сердце стало отзывчивей не на славу минувшего – величественную, но горькую, сияющую, но скорбную, ибо она же все-таки куплена не чем иным, а кровью,  – сердце поэта стало отзывчивей на ценности иные – на ценности сегодняшнего мирного бытия Родины:

 

Ее степей холодное молчанье,

Ее лесов безбрежных колыханье,

Разливы рек ее подобные морям…

Отрадные мечтанья шевелят в душе повседневные картины русской жизни:

 

С отрадой, многим незнакомой,

Я вижу полное гумно,

Избу, покрытую соломой,

С резными ставнями окно;

И в праздник, вечером росистым,

Смотреть до полночи готов

На пляску с топаньем и свистом

Под говор пьяных мужичков.

 

Не случайно это глубокое, сложное и тонкое стихотворение еще до публикации так восторженно приветствовал Белинский: “Что за вещь –  пушкинская, то есть одна из лучших пушкинских”. А уж нашему-то исследователю спасибо и за то, что “лесов безбрежных колыханье” да “разливы рек, подобные морям” не решился он объявить иносказаниями революционного движения. Ведь соблазн-то какой! Все это странно, но именно так и обстоит дело со стихотворением  “Прощай, немытая Россия…”

 

СТРАННАЯ СУДЬБА ОДНОГО СТИХОТВОРЕНИЯ

 

Факты, обстоятельства, соображения, побуждающие сильно сомневаться в принадлежности восьмистишия “Прощай, немытая Россия…” перу Лермонтова, составляют как бы несколько восходящих витков спирали. Первый виток – все, что связано с авторской рукописью, источниками текста стихотворения и первыми публикациями.

Виток первый. Как известно, авторской рукописи восьмистишья нет. За полтора с лишним века она так и не обнаружена. Наличие авторской рукописи произведения есть прямое и самое убедительное доказательство авторства. Но отсутствие ее, разумеется, не может быть доказательством, что произведение создано не тем лицом, которому приписывается. Такое отсутствие –  лишь изъятие из системы аргументов, утверждающих данное авторство, однако в иных обстоятельствах это весьма и весьма существенное изъятие. Думается, в нашем случае дело обстоит именно так.

Нет автографов многих знаменитых произведений. Так, не сохранился автограф стихотворения Пушкина “Во глубине сибирских руд”. Но есть убедительная система косвенных доказательств пушкинского авторства. Например, имеется 20 источников текста – рукописных копий, в большинстве своем относящихся к пушкинской поре. Кроме того, существуют воспоминания современников (в частности, декабриста И.Д. Якушкина) об обстоятельствах создания стихов, о том, когда и как они были переправлены декабристам в Сибирь и т.д. Наконец, всем известен ответ декабриста А.И. Одоевского на это поэтическое послание, и он адресован не кому-нибудь, а именно Пушкину. Можно еще добавить, что стихотворение как пушкинское опубликовано впервые спустя менее чем 20 лет после смерти поэта, и притом человеком, заслуживающим полного доверия, –  Герценом. Какие могут быть колебания при таких данных?

Или взять последние 16 строк стихотворения самого Лермонтова “Смерть поэта”. Автограф тоже не сохранился. Но опять-таки есть большое количество списков – 23, причем 7 из них относятся к 1837 г., а 2 даже датированы февралем и мартом этого года, то есть временем, предельно близким тому, когда стихотворение только и могло быть написано. И так же, как в первом случае, сохранились свидетельства современников о том, когда, при каких обстоятельствах оно создавалось. Известны, в частности, конкретные показания об этом друга Лермонтова – С.А. Раевского, привлеченного к ответственности за распространение стихотворения; есть письмо А. Меринского к библиографу П.А. Ефремову от 3 февраля 1862 г., в котором тот сообщает, что посетил поэта в день, когда были написаны эти 16 строк, и тогда же списал их с автографа и т.д. Наконец, мы знаем, что именно этими строками вызвано “Дело о непозволительных стихах, написанных корнетом лейб-гвардии гусарского полка Лермонтовым”, в результате чего поэт был сослан. Ну, и остается добавить, что стихотворение впервые опубликовано все целиком, вместе с пламенной концовкой тоже сравнительно скоро после смерти поэта, спустя лишь 15 лет, и тем же самым Герценом. Как видим, и в данном случае были бы странны всякие сомнения относительно авторства.

Как же со всем этим обстоит дело в нашем случае? Тут картина совершенно иная! Прежде всего, известно лишь 2 его рукописных текста, выполненных к тому же одним и тем человеком – П.И. Бартеневым. Первый текст – заметим, что это вообще первая письменная весть о стихотворении – относится к 1873 г., второй текст на 3-4 года моложе. К тому времени со дня гибели поэта прошло 32-35 лет, а со дня предполагаемого творческого деяния, может быть, и все 40, так как одни исследователи говорят, что восьмистишие написано в 41-м году, другие – в 40-м, а третьи – что в 37-м, – полной уверенности ни у кого нет. А при каких обстоятельствах деяние имело место? Если в 37-м, то при одних, если в 40-м, то, естественно, совсем при других, если в 41-м, то опять при иных. И во всех случаях обстоятельства известны нам лишь в самых общих чертах: никаких показаний современников о создании стихотворения нет, как нет и достоверных свидетельств о его распространении в 37-м, 40-м или 41-м годах. Первую публикацию восьмистишия предпринял П.А. Висковатов в 1887 г., а затем в 1889-м, – после смерти поэта через 46-48 лет! Все это можно представить довольно наглядной таблицей.

 

 

Произведение, не имеющее автографа Первое письменное упоминание Количество списков Свидетельства современников Первая публикация. После смерти автора прошло

 

Во глубине сибирских руд Время создания 20 Есть 20 лет

 

Смерть поэта Время создания 23 Есть 15 лет

 

Прощай, немытая Россия 1873 год, т.е. 32-36 лет спустя

 

после предполагаемого времени создания 2 Нет 46-48 лет

 

 

 

Такая запоздалость и скудость следов произведения никак не соответствует уверениям некоторых современных наших авторов, будто оно широко ходило по рукам после смерти Лермонтова. Вот уж если “Во глубине сибирских руд” или “Смерть поэта” ходили действительно широко, так это и подтверждается обилием и свежестью помянутых “следов”.

Доводы времени и места. Еще более, чем первое столь позднее письменное упоминание, настораживает первая публикация стихотворения. Она состоялась, как мы уже говорили, в 1887 г., т.е. спустя почти полвека после смерти поэта. Этот срок невольно наводит на новые раздумья, рождает особенно много сомнений.

Действительно, ведь были же для обнародования гораздо раньше достаточно благоприятные времена и обстоятельства. Разве не странно, например, что восьмистишие не попало на страницы “Полярной звезды” или “Колокола” еще в 50-60-е годы? Если по рукам-то широко ходило – почему? Ведь Герцен и Огарев настойчиво, жадно искали тогда для своих зарубежных изданий произведения подобного рода, и им удавалось всеми правдами и неправдами – помогали доброхотные корреспонденты – получать из России и предавать гласности многие запрещенные или еще ненапечатанные сочинения Рылеева, Пушкина, Белинского, Некрасова, Михайлова, Вейнберга и других писателей. Так, уже в 1856 г. в “Полярной звезде” публикуется упоминавшееся нами послание Пушкина декабристам “Во глубине сибирских руд”. В 1860 г. в “Колоколе” появились всего два года тому назад написанные “Размышления у парадного подъезда” Некрасова. В 1861 г. в огаревском сборнике “Русская потаенная литература 19-го столетия”, вышедшем в Лондоне, печатается знаменитая эпиграмма Пушкина на Аракчеева – “Всей России притеснитель” и т.д. Там, за границей, у Герцена и Огарева, впервые являются на свет стихи и самого Лермонтова: в 1856 г. в “Полярной звезде” –  “Смерть поэта”, позже в “Колоколе” – “Увы! Как скучен этот город…”

Среди корреспондентов Герцена были такие литературно осведомленные писатели, критики, публицисты, как Добролюбов, Тургенев, Бакунин, Анненков и многие другие. Почему же никто из них не отправил в Лондон, а потом в Женеву пропагандистски столь эффектное произведение великого поэта, будто бы ходившее по рукам так широко? Почему не сделал этого тогда сам Бартенев, обладатель копии, якобы сделанной с подлинника? Может быть, между Бартеневым и Герценом не существовало никаких отношений или они сложились неприязненно? Ничего подобного! Еще в 1858 г. Бартенев передал Герцену “Записки Екатерины Второй”, которые и были незамедлительно опубликованы в Лондоне на следующий же год. Что б при этом и восьмистишие-то передать! Ан, нет…

Но не только в бесцензурной заграничной печати, – судя по многим фактам, стихотворение “Прощай, немытая Россия” могло проникнуть на страницы некоторых изданий и на Родине – за несколько десятилетий до того, как это случилось.

В самом деле, подходящая общественно-политическая ситуация в стране складывалась в конце 50-х, начале 60-х годов – в пору, непосредственно предшествовавшую отмене крепостного права, и сразу после – в годы известной либерализации и многочисленных реформ, а также – в начале 70-х. Многие крамольные произведения появились в печати именно тогда благодаря помянутой ситуации.

Так, за 3 года до отмены крепостного права и за 30 лет до первой публикации стихотворения “Прощай, немытая Россия”, Е.И. Якушкин в статье “По поводу последнего издания сочинений А.С. Пушкина” (журнал “Библиографические Записки”, 1858, N11, стр.345) упомянул стихотворение “Во глубине сибирских руд”, весьма прозрачно назвав его “посланием Пушкина, относящимся к 1827 году”, и цитировал оттуда некоторые строки, а в 1874 г. стихотворение было напечатано полностью. Вспомним, однако, ведь там, обращаясь к друзьям-декабристам, поэт писал и такое:

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут – и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

 

Думается, это куда крепче сомнительно-лермонтовского творения, ибо в нем – только бессильный гнев, проклятие да желание скрыться, а здесь – твердая уверенность в великих освободительных переменах, недвусмысленная угроза притеснителям свободы: по мысли поэта, не цветы, не хлеб-соль преподнесут братья освобожденным, а меч, которому в руках вчерашних узников столь естественно стать орудием возмездия. В таком духе стихотворение и было понято декабристами, ответившими Пушкину устами А.И. Одоевского: “К мечам рванулись наши руки…”.

Так восприняли стихотворение Пушкина все передовые люди страны: не о чем-то ином шла тут речь, а о превращении самовластья мечом народного возмездия в обломки.

Кто же обнародовал пушкинское послание? Да оказывается, тот самый Бартенев! Он сделал это в своем журнале “Русский Архив” (N9, 1874, стр.703), вскоре стихотворение стало входить во все собрания сочинений поэта.

А еще задолго до этого на Родине было напечатано и стихотворение Лермонтова “Смерть поэта” (Библиографические Записки, т.1, N20, 1858), – правда, без заключительных 16-ти строк, написанных, как известно, отдельно. Да ведь там и без этих заключительных пороха предостаточно!

 

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

И для потехи раздували

Чуть затаившийся пожар?

Что ж? Веселитесь…

 

Недаром же, по свидетельству современников, и в этой первоначальной редакции стихотворение мгновенно разошлось по стране, во множестве экземпляров.

Проходит весьма короткое время и в 1860 г. в собрании сочинений Лермонтова под редакцией С.С. Дудышкина стихотворение печатается полностью.

…Вы, жадною толпой стоящие у трона,

Свободы, Гения и Славы палачи!

Таитесь вы под сению закона,

Пред вами суд и правда – все молчи!..

Но есть и Божий суд, наперсники разврата!

Есть грозный судия: он ждет,

Он недоступен звону злата,

И мысли и дела он знает наперед.

Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:

Оно вам не поможет вновь,

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь!

 

Здесь та же вера в торжество справедливости, та же могучая устремленность в будущее, та же угроза грядущего возмездия, что и в послании Пушкина декабристам, только все это выражено еще более широко и гневно. Не удивительно, что царь Николай тогда, в 1837 г. сразу же получил копию стихотворения с надписью “Воззвание к революции”.

Так вот, если в русской прессе благодаря соответствующей ситуации в те годы проходили даже такие “воззвания”, то что же, спрашивается, могло помешать появлению несоизмеримого с ними по силе стихотворения “Прощай” – злого, жёлчного, но пассивного, замкнутого на констатации нынешнего дня проклятия, никому ничем не грозившего? Трудно поверить, чтобы этому “шедевру” была действительная необходимость ждать еще почти 30 лет. Но факт налицо: ждал до 1887 г.!

И.Л. Андроников объясняет сей феномен очень просто: все дело в необычайной политической остроте стихотворения. Но мы видели, что принять такое объяснение нельзя по двум причинам: во-первых, была возможность публикации за границей, где политическая острота не препятствовала бы, а, наоборот, способствовала появлению на страницах вольной прессы; во-вторых, после смерти Лермонтова и на Родине неоднократно бывали такие ситуации, которые делали возможным проникновение в печать произведений даже более острых, чем “Прощай, немытая Россия”.

К уже приводившимся примерам, подтверждающим это, можно еще добавить хотя бы тот факт, что знаменитая пушкинская эпиграмма на Аракчеева, опубликованная в 1861 г. Огаревым в Лондоне, в 1880 г. вошла в собрание сочинений поэта, изданное П.А. Ефремовым. А ведь эпиграммка-то эта не зубоскальская юношеская шутка. В ней Аракчеев назван глупым, бесчестным человеком, полным злобы и мести грошевым солдатом, наконец –  притеснителем всей России, и одновременно – другом, даже братом царя, Александра Благословенного, родного дядюшки находившегося тогда на престоле Александра Второго. Но даже после и такой публикации Висковатов ждал еще 7 лет, а Бартенев целых 10, чтобы выступить с восьмистишием!

Так в чем же дело? Весьма правдоподобным представляется объяснение такое.

За почти полвека, прошедшие после смерти Лермонтова, под его именем появилось в печати немало чужих стихов. Даже в наши дни при всех несомненных успехах литературоведения в приложениях к собраниям сочинений поэта обычно печатается десятка два с половиной стихотворений, приписываемых ему. Так не есть ли и “Прощай, немытая Россия” одним из таких стихотворений, появившихся, скорее всего, в начале 70-х годов, когда оно впервые встречается нам в письме Бартенева к Ефремову? И не этим ли именно обстоятельством да неуверенностью публикаторов в подлинности объясняется столь великий – полувековой – разрыв между смертью Лермонтова и появлением восьмистишия в печати?

 

Газета “ДУЭЛЬ”

 

№ 18 (40)

1997– 09 – 09

http://www.duel.ru/199718/?18_7_2

 

№ 19 (41)

1997 – 09 – 23

http://www.duel.ru/199719/?anons

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *